Печат

Время уже другое…

Автор Майя Прама­та­рова. Пуб­ли­ку­вана в Лите­ра­тура

В ситу­ации само­изо­ляции люди часто повто­ряют, что время потом будет другим, не таким как было. Оно уже другое и это заметно по тому, как культур­ные инсти­туты орга­ни­зуют свою работу удаленно.

Болгар­ский культур­ный инсти­тут в Москве пере­вел свою дея­тель­ность на онлайн формат очень быстро, ничуть не меняя программу, поме­няв только формы ее осуществ­ле­ния. Таким обра­зом не только пока­зы­ваются фильмы, как корот­комет­раж­ный докумен­таль­ный фильм „Жизнь” Кра­си­мира Калу­шева, но и осуществ­ляются беседы с их режиссерами.

Еще орга­ни­зуются видео уроки и пре­зен­тации. Напри­мер, видео-​урок в рам­ках программы „Большая перемена” вызвал большой инте­рес и этот формат БКИ про­должит и в будущем совместно с Болгар­ской шко­лой при Посольстве Рес­пуб­лики Болга­рия в Рос­сийской Федерации.

В видео­за­писи БКИ про­вел встречу с Евге­нием Водо­лаз­ки­ным, писа­те­лем и культу­ро­логом, авто­ром бест­сел­лера „Авиа­тор”. По видео­связи Водо­лаз­кин рас­ска­зал о своей книге и о работе с пере­вод­чицей романа Здрав­кой Пет­ро­вой. Она тоже поде­ли­лась сво­ими впе­чат­ле­ни­ями. Заочно полу­чился заме­ча­тель­ный видеомост с ведущим экс­пер­том, кан­ди­да­том искус­ство­ве­де­ния. Другими его участ­ни­ками были испол­ни­тель­ный дирек­тор Инсти­тута пере­вода Евге­ний Рез­ни­ченко, кото­рый выра­зил радость, что уже пер­вый роман Водо­лаз­кина встре­тится с болгар­ской чита­тельской ауди­то­рией. В видеомо­сте участ­во­вала и Гергана Димит­рова, глав­ный редак­тор Изда­тельского дома „Лист”, благо­даря кото­рому роман Водо­лаз­кина скоро будет на болгар­ском книж­ном рынке. Этот про­ект под заго­лов­ком „Сезоны Болга­рии в Ино­странке”, явля­ется совмест­ной рабо­той БКИ и Цен­тра сла­вян­ских культур.

Мир уже действи­тельно дру­гой, он еди­нен, несмотря на все про­блемы, кото-​рые на нас нава­ли­лись. Такие романы, как „Авиа­тор”, напри­мер, дохо­дят до новой аудитории.

Взгляд Водо­лаз­кина в чем-​то пере­кли­ка­ется со взгля­дом пер­со­нажа романа, кото­рый родился в том дав­нем времени Сереб­ря­ного века. Инно­кен­тию, герою романа, дан вто­рой шанс про­жить кусок жизни, чтобы сопри­кос­нуться с современ­ными людьми и дать им другую точку зре­ния на жизнь, кото­рая соизме­ря­ется с веч­но­стью. По замыслу Водо­лаз­кина, Инно­кен­тий выжил после экс­пе­римента в лагере на Солов­ках, когда его погру­зили в жид­кий озон, чтобы когда-​нибудь его размо­ро­зить. Героя размо­ро­зили, он проснулся в новом мире, не ведая, кто он, где он. Постепенно, фраг­мент за фраг­мен­том, Инно­кен­тий начал вос­ста­нав­ли­вать свое прошлое, вспоми­ная былые события, уклад жизни, вос­ста­нав­ли­вая связь времен.

Е. Водо­лаз­кин: „…Вот сей­час, две таких радо­сти у меня, пер­вая — это „Авиа­тор”, а вто­рая, насколько я знаю, и „Лавр” вый­дет в Болга­рии. Я очень благо­да­рен заме­ча­тель­ной пере­вод­чице Здравке Пет­ро­вой, кото­рая предпри­няла большие уси­лия, потра­тила свое время на пере­вод моего романа „Авиа­тор”. Мы с ней не про­сто обща­лись, а выяс­няли какие-​то моменты, какие-​то слож­но­сти. Хотя я в зна­чи­тель­ной мере не могу оце­нить болгар­ский пере­вод, уже по уровню вопро­сов, по глу­бине про­ник­но­ве­ния в текст, я заклю­чаю, что этот пере­вод должен быть очень хорошим”.

Все интер­вью можно послушать на сайте БКИ в Москве: bci​-russia​.ru. Пред­лагаем вашему внима­нию фраг­мент из романа „Авиа­тор” Евге­ния Водолазкина:


Моей дочери

- Что вы всё пишете?

- Опи­сы­ваю пред­меты, ощуще­ния. Людей. Я теперь каж­дый день пишу, наде­ясь спа­сти их от забвения.

- Мир Божий слиш­ком велик, чтобы рас­счи­ты­вать здесь на успех.

- Зна­ете, если каж­дый опишет свою, пусть небольшую, частицу этого мира… Хотя почему, соб­ственно, небольшую? Все­гда ведь най­дется тот, чей обзор доста­точно широк.

- Напри­мер?

- Напри­мер, авиатор.

Разго­вор в самолете.

ЧАСТЬ ПЕР­ВАЯ

Гово­рил ей: в холода носи шапку, иначе отмо­ро­зишь уши. Посмотри, гово­рил, сколько сей­час про­хожих без ушей. Она соглаша­лась, мол, да-​да, надо бы, но не носила. Сме­я­лась над шут­кой и про­должала ходить без шапки. Такая вот кар­тинка всплыла в памяти, хотя о ком здесь идет речь — ума не приложу.

Или, допу­стим, вспом­нился скан­дал — без­об­раз­ный, изну­ри­тель­ный. Непо­нятно где разыг­равшийся. Обидно то, что начи­на­лось обще­ние хорошо, можно ска­зать, доб­роже­ла­тельно, а потом слово за слово все пере­руга­лись. Глав­ное, самим же потом стало уди­ви­тельно — почему, зачем?

Кто-​то заме­тил, что часто так бывает на помин­ках: часа пол­тора гово­рят о том, каким покой­ник был хорошим чело­ве­ком. А потом кто-​то из при­шед­ших вспоми­нает, что был покой­ник, ока-​зывается, не только хорошим. И тут, как по команде, многие начи­нают выска­зы­ваться, допол­нять — и мало-​помалу при­хо­дят к выводу, что был он, вообще-​то, пер­во­ста­тей­ным мерзавцем.

Или совсем уж фан­тас­маго­рия: кому-​то дают по голове кус­ком кол­басы, и вот этот чело­век катится по наклон­ной плос­ко­сти, катится и не может оста­но­виться, и от этого каче­ния кружится голова…

Моя голова. Кружится. Лежу на кровати.

Где я?

Шаги.

Вошел неиз­вест­ный в белом халате. Стоял, положив руку на губы, смот­рел на меня (в двер­ной щели еще чья-​то голова). Я же, в свою оче­редь, смот­рел на него — не откры­ва­ясь как бы. Из-​под неплотно сомкну­тых рес­ниц. Он заме­тил их дрожание.

- Просну­лись?

Я открыл глаза. При­бли­зившись к моей кро­вати, неиз­вест­ный про­тя­нул руку:

- Гейгер. Ваш врач.

Я вытащил из-​под оде­яла пра­вую руку и почув­ство­вал береж­ное рукопожа­тие Гейгера. Так касаются, когда боятся сло­мать. На мгно­ве­ние он огля­нулся, и дверь захлоп­ну­лась. Не отпус­кая моей руки, Гейгер накло­нился ко мне:

- А вы — Инно­кен­тий Пет­ро­вич Пла­то­нов, не так ли?

Я не мог этого под­твер­дить. Если он так гово­рит, зна­чит, имеет на то осно­ва­ния. Инно­кен­тий Пет­ро­вич… Я молча спря­тал руку под одеяло.

- Вы ничего не помните? — спро­сил Гейгер.

Я пока­чал голо­вой. Инно­кен­тий Пет­ро­вич Пла­то­нов. Респек­та­бельно. Немного, может быть, литературно.

- Помните, как я сей­час подошел к кро­вати? Как назвал себя?

Зачем он так со мной? Или я действи­тельно совсем плох? Выдержав паузу, говорю скрипуче:

- Помню.

- А до этого?

Я почув­ство­вал, как меня душат слезы. Они вырва­лись наружу, и я зары­дал. Взяв с при­кро­ват­ного сто­лика сал­фетку, Гейгер вытер мне лицо.

- Ну что вы, Инно­кен­тий Пет­ро­вич. На свете так мало событий, о кото­рых стоит пом­нить, а вы расстраиваетесь.

- Моя память восстановится?

- Очень на это надеюсь. У вас такой слу­чай, что ничего нельзя утвер­ждать навер­ное. — Он поста­вил мне гра­дус­ник. — Зна­ете, вы вспоми­найте побольше, здесь важно ваше уси­лие. Нужно, чтобы вы сами всё вспомнили.

Вижу волосы в носу Гейгера. На под­бо­родке царапины после бритья.

Спо­койно смот­рит на меня. Высо­кий лоб, прямой нос, пенсне — будто кто-​то его нари­со­вал. Есть лица настолько типич­ные, что кажутся выдуманными.

- Я попал в аварию?

- Можно ска­зать и так.

В открытой фор­точке воз­дух палаты смеши­ва­ется с зим­ним воз­ду­хом за окном. Ста­но­вится мут­ным, дрожит, пла­вится, и вер­ти­каль­ная планка рамы сли­ва­ется со ство­лом дерева, и ран­ние сумерки — где-​то я уже это видел. И вле­тающие снежинки видел. Тающие, не доле­тев до под­окон­ника… Где?

- Я ничего не помню. Только мелочи какие-​то — снежинки в боль­нич­ной фор­точке, про­хлада стекла, если к нему при­кос­нуться лбом. Событий — не помню.

- Я бы мог вам, конечно, напом­нить что-​то из про­ис­хо­дившего, но жизнь во всей пол­ноте не пере­скажешь. Из вашей жизни я знаю только самое внеш­нее: где вы жили, с кем имели дело. При этом мне неиз­вестна исто­рия ваших мыс­лей, ощуще­ний — понима­ете? — Он вытащил у меня из под­мышки гра­дус­ник. — 38,5. Многовато.

ПОНЕ­ДЕЛЬ­НИК

Вчера еще не было времени. А сего­дня — поне­дель­ник. Дело было так. Гейгер при­нес каран­даш и тол­стую тет­радь. Ушел. Вер­нулся с под­став­кой для письма.

- Всё, что про­изошло за день, запи­сы­вайте. И всё, что из прошлого вспом­ните, тоже запи­сы­вайте. Этот еже­днев­ник — для меня. Я буду видеть, как быстро мы в нашем деле продвигаемся.

- Все мои события пока что свя­заны с вами. Зна­чит, писать про вас?

- Abgemacht[1 — Дого­во­ри­лись (нем.).]. Опи­сы­вайте и оце­ни­вайте меня все­сто­ронне — моя скром­ная пер­сона потя­нет за собой другие нити вашего созна­ния. А круг вашего обще­ния мы будем расши­рять постепенно.

Гейгер при­ла­дил под­ставку над моим живо­том. Она печально при­под­нима­лась с каж­дым моим вздо­хом, словно сама взды­хала. Гейгер попра­вил. Открыл тет­радь, вста­вил мне в пальцы каран­даш — что, вообще говоря, лиш­нее. Я хоть и болею (спраши­ва­ется — чем?), но руками-​ногами двигаю. Что, соб­ственно, запи­сы­вать — ничего ведь не про­ис­хо­дит и ничего не вспоминается.

Тет­радь огром­ная — хва­тило бы для романа. Я кручу в руке каран­даш. Чем же я все-​таки болею? Док­тор, я буду жить?

- Док­тор, какое сего­дня число?

Мол­чит. Я тоже молчу. Разве я спро­сил что-​то не-​приличное?

- Давайте так, — про­из­но­сит нако­нец Гейгер. — Давайте вы будете ука­зы­вать только дни недели. Так мы легче пола­дим со временем.

Гейгер — сама зага­доч­ность. Отвечаю:

- Abgemacht.

Сме­ется.

А я взял и запи­сал всё — за вчера и за сегодня.

ВТОР­НИК

Сего­дня позна­комился с сест­рой Вален­ти­ной. Стройна. Немногословна.

Когда она вошла, при­ки­нулся спящим — это уже вхо­дит в при­вычку. Потом открыл один глаз и спросил:

- Как вас зовут?

- Вален­тина. Врач ска­зал, вам нужен покой.

На все даль­нейшие вопросы не отве­чала. Стоя спи­ною ко мне, дра­ила шваброй пол. Торже­ство ритма. Когда накло­ня­лась, чтобы про­по­лос­кать в ведре тряпку, под хала­том про­ступало ее белье. Какой уж тут покой…

Шучу. Сил — ника­ких. Утром мерил темпе­ра­туру — 38,7, Гейгера это беспокоит.

Меня бес­по­коит, что не полу­ча­ется отли­чать воспоми­на­ния от снов.