Печат

Дальний потомок Тургенева не исполнил мечту родителей - вернуться в Россию

Автор „Русия днес“. Пуб­ли­ку­вана в Лица

26 апреля 2020 года в Париже скон­чался один из ста­рейших дея­те­лей рус­ской эмиграции Юрий Алек­сан­дро­вич Труб­ни­ков. Он про­ис­хо­дил из очень большой семьи, в кото­рой смеша­лись фами­лии Гор­ча­ко­вых, Выру­бо­вых и Лобановых-​Ростовских. В тече­ние долгих лет Юрий Алек­сан­дро­вич возглав­лял во Франции рус­скую благо­тво­ри­тель­ную орга­ни­за­цию „Земгор”, руко­вод­ство кото­рой при­нял из рук сво­его дяди, другого заме­ча­тель­ного пред­ста­ви­теля зару­бежья Нико­лая Васи­лье­вича Выру­бова. Рос­сий­ская эмиграция, пережившая все­возмож­ные труд­но­сти на чуж­бине, не погибла благо­даря таким, как он. Исто­рия его жизни в интер­вью жур­на­ли­ста Вале­рия Санд­лера из книги о выдающихся сооте­че­ствен­ни­ков за рубежом.

- О многих смерт­ных Интер­нет содержит массу све­де­ний, а про вас, уважа­емый Юрий Алек­сан­дро­вич, там ска­зано пре­дельно мало. Какой-​то вы незнаме­ни­тый, уж не обижайтесь…

- Абсо­лютно я не обижен. Возможно, лет тридцать пять — сорок назад меня бы ваши слова немного сму­тили, но не сей­час. Тем более, что они отражают действи­тель­ность, если иметь в виду США. А в Рос­сии интер­вью со мной появ­ля­лись по теле­ви­де­нию, в жур­на­лах, не говоря уже о фильме Никиты Михал­кова, где я — один из „рус­ских без Рос­сии”. Так что я, кажется, не совсем безыз­ве­стен, не говоря уже о Франции.

- А чем таким вы занима­лись, что могло сде­лать вас знаменитым?

- Был в моей жизни период, когда я возглав­лял париж­ское пред­ста­ви­тельство аме­ри­кан­ской фирмы Procon Inc., кото­рая стро­ила по всему миру неф­тепе­ре­ра­ба­ты­вающие заводы: в Совет­ском Союзе и стра­нах Африки, в Таи­ланде и Египте, — но для этого мне при­шлось родиться в 1935 году в Париже. Мои отец и мать поки­нули Рос­сию совсем детьми, вме­сте со сво­ими роди­те­лями. Дома у нас разго­ва­ри­вали только по-​русски, дружил я с детьми рус­ских дру­зей моих роди­те­лей, фран­цуз­ский язык начал осва­и­вать лет с шести, когда пошел в школу. Завершил сред­нее обра­зо­ва­ние, поступил в Инсти­тут поли­ти­че­ских наук, обна­ружил, что мир, в кото­ром мы живем, намного шире рус­ской эмиграции, начал этим миром живо инте­ре­со­ваться и постепенно ста­но­вился менее рус­ским. Воен­ную службу про­хо­дил в Алжире. Тру­до­вую дея­тель­ность начи­нал по торго­вой части: состав­ле­ние кон­трак­тов по про­даже заво­дов. Постепенно под­нимался в долж­но­сти — ведал финан­сами, кад­рами, в 39 лет стал самым моло­дым гене­раль­ным дирек­то­ром фирмы Procon Inc.

- Пытаюсь увя­зать в вооб­раже­нии Инсти­тут поли­ти­че­ских наук с пере­ра­бот­кой нефти — но ничего у меня не получается…

- Инсти­тут изве­стен как одна из лучших высших школ Франции, оттуда вышли многие дипло­маты, поли­ти­че­ские дея­тели, экс-​президент рес­пуб­лики Жак Ширак и Фран­суа Олланд; его бывшие выпуск­ники — вид­ные спе­ци­а­ли­сты в обла­стях права, финан­сов, биз­неса, менедж­мента. Ближе к сорока годам я вер­нулся наново к своей рус­ско­сти и занялся актив­ной обще­ствен­ной рабо­той. Почти 25 лет являюсь пред­се­да­те­лем коми­тета „Земгор” — надеюсь, вам известно, что это такое?

- Слышал, что он помогает пре­ста­ре­лым рус­ским эмигран­там, в основ­ном малоимущим…

- Создан­ные в Рос­сии с нача­лом Пер­вой миро­вой войны Зем­ский союз и Союз горо­дов в 1915 году обра­зо­вали еди­ный коми­тет „Земгор”, он ока­зы­вал помощь ране­ным и бежен­цам, снабжал госпи­тали лекар­ствами и хирурги­че­скими инструмен­тами, закупал или изго­тав­ли­вал в зем­ских мастер­ских кро­вати, одежду, обувь. Октябрьский пере­во­рот 1917 года заста­вил многих земго­ровцев поки­нуть Рос­сию, спу­стя четыре года ста­ра­ни­ями князя Георгия Львова коми­тет воз­ро­дился с цен­тром в Париже. При посред­ни­че­стве „Земгора” откры­ва­лись в Чехии, Герма­нии и на Бал­ка­нах рус­ские школы, при­юты для беженцев, боль­ницы, сто­ло­вые. После войны дея­тель­ность коми­тета в восточ­ной части Европы пре­кра­ти­лась, оста­лась только во Франции. Много лет суще­ствует дом для пре­ста­ре­лых рус­ских эми–

гран­тов, сего­дня почти все его оби­та­тели — фран­цузы, а остающи­еся в нем два­дцать пять рус­ских закан­чи­вают свою жизнь. При доме — храм, где служатся литургии, ну и, к сожа­ле­нию, идут отпе­ва­ния. По мере сил мы под­держи­ваем рус­скую школу, Бого­слов­ский инсти­тут, моло­деж­ные орга­ни­за­ции. Иногда неиз­вест­ные обращаются: „Помогите, нам есть нечего”, — помогаем, хотя знаем, что порой про­сят не на еду, а на выпивку. Суще­ствует феде­рация рус­ских орга­ни­за­ций Франции, я также ее возглав­лял, но теперь остаюсь только в „Земгоре”, в осталь­ных вхожу в совет дирек­то­ров. Лет пят­на­дцать назад заме­тил, что я самый старший в этом совете, и понял, что старею.

- К этому важ­ному от–

крытию вы, конечно же, при­шли семей­ным человеком?

- Да, я женился почти сразу по воз­враще­нии с войны в Алжире. Моя жена фран­цуженка, като­личка, у нее диплом Инсти­тута восточ­ных язы­ков, она хорошо гово­рит по-​русски. У нас чет­веро детей: дочери Ека­те­рина, Надежда и Алек­сандра, сын Алек­сей; пят­на­дцать внуков.

- Родили вы своих детей во Франции, но всем дали рус­ские имена. Почему так?

- Мне дру­гой вари­ант даже в голову не при­хо­дил. Все имена — зна­комые, семей-​ные: моей пра­ба­бушки, других род­ствен­ни­ков. После двух доче­рей я ждал, что сле­дующим будет сын, Алек­сандр, как звали моего отца. Но роди­лась тре­тья дочь, я решил, что маль­чи­ков не будет, и назвал ее Алек­сан­дрой. Когда появился сын, имя Алек­сандр было занято, и он стал Алексеем.

- Во многих семьях „рус­ской Аме­рики” попу­лярны имена Джон, Джес­сика, Томас, Стефани. Роди­тели гово­рят: мы хотим, чтобы наши дети росли американцами…

- Тут раз­ница очень большая. Рус­ская эмиграция во Франции соби­ра­лась оста­ваться оной, взрос­лые наде­я­лись вер­нуться в Рос­сию, как только она изба­вится от совет­ской вла­сти, и нас, детей, морально к этому гото­вили, и мы все оста­ва­лись рус­скими — кто более, кто менее. Совсем другие люди в Аме­рике: они этого чув­ства не имеют, о воз­враще­нии не думают…

- В таком слу­чае вы, конечно же, поза­бо­ти­лись, чтобы ваши дочери и сын вла­дели рус­ским языком…

- Только Алек­сандра гово­рит на нем сво­бодно, как и ее муж: они жили в Петер­бурге и в Москве, у них много рус­ских дру­зей и про­сто зна­комых. Осталь–

ные дочери и сын — нет, не гово­рят. Веро­ятно, они об этом жалеют. Навер­ное, я был очень пло­хой отец: круг­лый год не меньше трех-​четырех дней в неделю нахо­дился в само­лете, каж­дый месяц полторы-​две недели про­во­дил в загра­нич­ных поезд­ках; если же не был в отъезде, то рано утром, когда дети еще спали, ухо­дил из дома на службу, вече­ром воз­вращался, цело­вал их на ночь, и они ложи­лись спать.

Язык обычно при­ви­ва­ется мате­рин­ский, а моя жена, пока дети были маленькие, хотя и понимала по-​русски, но общаться на этом языке было ей нелегко, и она гово­рила с ними по-​французски.

- Поз­вольте перейти к теме име­ния Спасское-​Лутовиново, что в бывшей Орлов­ской губер­нии, ныне — обла­сти. Гово­рят, вы его кос­вен­ный наследник…

- Во-​первых, не кос­вен­ный, а прямой; во-​вторых, не един­ствен­ный; в-​третьих, поня­тие наслед­ни­че­ства в моем слу­чае нере­ально, поскольку в име­нии уже много лет музей-​заповедник.

- Пишут, что оно когда-​то при­над­лежало вашему пра­деду, Нико­лаю Пав­ло­вичу Гала­хову, вице-​губернатору Орла, впо­след­ствии губер­на­тору Витебска…

- Мой пра­дед по отцов­ской линии Алек­сандр Нико­ла­е­вич Труб­ни­ков был орлов­ским губер­на­то­ром, Гала­хов — вице-​губернатором; их дети, мои дед и бабушка, позна­коми­лись и поже­ни­лись. Спас­ское при­над­лежало пра­ба­бушке Ольге Васи­льевне Гала­хо­вой, в деви­че­стве Шен­ши­ной, она состо­яла в род­стве с Турге­не­вым, а он перед смер­тью все свое наслед­ство завещал Полине Виардо, чьим поклон­ни­ком оста­вался на про­тяже­нии сорока лет.

Спас­ское доста­лось Ивану Серге­е­вичу от матери, им не могла вла­деть ино­странка. Начали искать род­ствен­ни­ков в Рос­сии, нашли мою пра­ба­бушку и ее кузину Клеопатру Дмит­ри­евну Сухо­тину. Пра­ба­бушка купила часть, выде­лен­ную род­ствен­нице, и оста­лась един­ствен­ной вла­де­лицей имения.

- Легко ли рас­ста­ва­лась Полина Виардо с тем, что ей не при­над­лежало? Верно, при­шлось от нее откупаться?

- Нет, не при­шлось. Ольга Васи­льевна все решила свое­вольно, без вся­ких судов: выслала Виардо… точ­ную сумму не назову, но, кажется, порядка 50 тысяч руб­лей, пока­зав тем самым, что не хочет ничего у нее отобрать.

- Бывшее турге­нев­ское име­ние вы посещали? Как оно выгля­дит сегодня?

- Впер­вые я посе­тил его в 1998 году, оно выгля­дело заброшен­ным. Вме­сто гости­ницы устро­ено было что-​то вроде бога­дельни, мне там дове­лось пере­но­че­вать, о чем теперь забавно вспоми­нать: воды не было, все удоб­ства во дворе… Но новый дирек­тор, Николай

Ильич Левин, чело­век дело­вой, сумел выбить у вла­стей сред­ства на содер­жа­ние музея в отлич­ном состо­я­нии, в этом я мог убе­диться, уви­дев через несколько лет архитектурно-​усадебный комплекс конца XVIII — начала XIX века с бывшим бар­ским домом, с пар­ками и пру­дами, кото­рые пом­нят Ивана Турге­нева. Наша семья в этом обнов­ле­нии уча­стия не при­нимала, зато частично опла­тила вос­ста­нов­ле­ние храма Покрова Пре­свя­той Бого­ро­дицы в селе Клейме­ново, бывшем име­нии Шен­ши­ных, затем Гала­хо­вых. Храм постро­ила пра­ба­бушка, больше­вики его закрыли, как почти все другие церкви, и он долго оста­вался в ужас­ном состо­я­нии. Теперь храм открыт наново, действует, на сте­нах — иконы и рос­писи, коло­кола по моему заказу отли­вали в Москве. На тер­ри­то­рии церкви похо­ро­нен дядя моей пра­ба­бушки, рус­ский поэт Афа­на­сий Фет, он, как вам, должно быть известно, пер­вые 14 лет и послед­ние 19 лет жизни офици­ально носил фами­лию Шен­шин. Сего­дня в доме Гала­хо­вых — музей орлов­ских писателей.

- Вы ска­зали в начале беседы, что рус­ские эмигранты, и роди­тели ваши в том числе, меч­тали о времени, когда совет­ская власть рух­нет и они смогут вер­нуться в Рос­сию. С годами стало ясно, что их мечте сбыться не суж­дено. Может, они тури­стами там бывали?

- Отец родился в Цар­ском Селе в семье воен­ного, в 1916 году ребен­ком уехал с роди­те­лями во Францию и никогда в Рос­сию не воз­вращался. Окон­чил воен­ное учи­лище в чине пору­чика, наде­ялся когда-​нибудь пойти вое­вать за осво­бож­де­ние Рос­сии, а закон­чил он свою жизнь священ­ни­ком церкви Вос­кре­се­ния Хри­стова в Медоне. Моя мать, Мария Пав­ловна Труб­ни­кова, в деви­че­стве Эрдели, препо­да­вала рус­ский язык в шко­лах под Парижем, вот она со сво­ими уче­ни­ками два или три раза ездила в Совет­ский Союз как туристка.

- Несколько лет вы жили и рабо­тали в Рос­сии. А вер­нуться туда насо­всем, при­няв на себя осуществ­ле­ние роди­тельской меч-​ты, не хотите?

- Рос­сия близка моему сердцу, многие мои предки там похо­ро­нены. Бывая в местах, где они жили, я радуюсь и горжусь, что с ними свя­зан кор­нями. Мне бы хоте­лось, чтобы то же чув­ство­вали мои дети и даже внуки, хотя понимаю, что их рус­ское про­ис­хож­де­ние ухо­дит от них все дальше, ста­но­вясь менее ощу­тимым. Это есте­ственно. Сам я на всё уви­ден­ное в Спасском-​Лутовинове смотрю изда­лека, не надеюсь иметь какие-​то имуще­ствен­ные права. Да, я про­должаю ездить в Рос­сию, но, нахо­дясь там, никогда не чув­ствую себя дома. Страны, о кото­рой я знал с дет­ства, нет и не будет.